Кто такие больничные клоуны

и как их шутовство на грани шаманизма и безумия помогает тем, кто попал в беду


Дарья Зарина одной из первых в России начала заниматься больничной клоунадой. С 2009 года она регулярно выступает в детских больницах Петербурга, представляясь Доктором Джанка, а с 2012-го возглавляет автономную НКО «ЛенЗдравКлоун». «Нож» поговорил с ней об этом не самом обычном, но безусловно важном виде деятельности: Дарья рассказала нам о сакральном значении шута, о сходстве между экстремальным спортом и работой больничного клоуна и о том, почему тем, кто веселит людей, как она, часто требуется помощь психолога.


— Клоун — это ведь страшно, разве нет?


— Определенно. Мне кажется, частично этот страх связан с трикстерской природой клоуна. Его корни восходят к шаманизму, из которого, в общем-то, берет начало вся перформативная культура. Доказывается это тем, что и сейчас антропологи наблюдают у коренных племен шаманские практики, один в один похожие на современные клоунские истории, особенно на больнично-клоунские.


Например, у некоторых народов есть так называемые смеховые ритуалы. Когда человек заболевает, вокруг него собирается всё племя и хохочет до упаду. Или вот наш выдающийся фольклорист Софья Залмановна Агранович в своих лекциях рассказывала о замечательном обычае: когда у эскимосов рожает женщина, к ней, помимо повитухи, зовут особого «родильного» клоуна, тоже женщину.


У нее есть специальный реквизит — штаны, к которым сзади пришита рыба. В кульминационный момент она поворачивается к роженице, поднимает свою шубейку, показывает рыбку, торчащую из ее задницы, и начинает танцевать.


Вот такой простой шуточкой помогает женщине расслабиться и родить здорового малыша.


Мне самой очень нравится сопровождать рождения. Иногда подруги просят побыть с ними в этот ответственный момент. Все, кто приглашал, говорят, что отлично прошло — весь процесс просмеялись.

— И ты тоже приходишь с рыбой?


— Нет, мне костюм и рыба не нужны, я из устной традиции. Стебусь без остановки.


Но, возвращаясь к вопросу, да, бывает, дети нас боятся, особенно сначала. Причем клоунов-мальчиков обычно боятся больше, чем девочек. Сам представь: вот тебе три года, ты болеешь, лежишь в больнице, где тебе постоянно что-то колят, и вдруг еще появляется буйный дядька с бородой, в яркой одежде, с красной шишкой посреди лица, а родители пихают тебя с ним общаться — да кому угодно станет страшно!


Поэтому мы никогда не лезем, не настаиваем. Если нужно, то садимся на корточки и снижаем громкость до минимума. На время установления контакта можем даже нос снять. Так, постепенно, если не с первой, то со второй-третьей встречи ребенок привыкает и может принять клоунов со всеми их атрибутами.


Мы, будучи наследниками шутовской традиции, даем выйти напряжению, которое по-другому выйти не может. Дети в больницах зажаты еще сильнее обычных детей, которых прессует садик или школа. Они редко выходят из отделения, у них жесткий график, постоянное наблюдение, уколы, операции, родители переживают — всё это давит покруче какого-нибудь кризиса среднего возраста.


Человек без искусства, без развлечения, без радости просто умирает. И наоборот, если даже в тяжелейших условиях может веселиться — жизнь становится выносимой, приобретает смысл.


Карнавальная культура расцветает среди полного ******* [упадка].


— Как в Латинской Америке?


— Да! На той же Кубе народ живет объективно хреново, но при этом повсеместно танцует сальсу и улыбается. А в России бухают на очень сложных щах — и выливается это в самоубийства и психические расстройства. Так что наша миссия распространения клоунады имеет стратегическую важность.


— Давай вернемся к больнице. Вот шаманы и племена, а вот современная больничная палата. И там, и там — клоуны. Как случился этот скачок, как сформировалась современная больничная клоунада?


— Существует два основных течения: волонтеры и профессионалы. Волонтеры считаются последователями Патча Адамса, по чьей истории снят фильм «Целитель Адамс». Вот уже 30 лет он приезжает в Россию каждый ноябрь, и при желании его можно увидеть вживую.


Патч исповедует классический американский юмор, тупой, как рестлинг, но одновременно он один из самых бережных и нежных клоунов, которых я знаю. Старейшие профессиональные организации больничных клоунов тоже ведут свою историю с конца 80-х. Началось всё в Штатах и Канаде, и почти сразу к ним присоединились Нидерланды и Франция — вот уж где многовековая клоунская традиция подняла туалетный юмор на уровень высокого искусства.


Думаю, не совру, сказав, что исторически между лагерями волонтеров и профессионалов чувствуется напряжение. Существование одних как бы обесценивает старания других.


Работа волонтеров воспринимается как некачественная самодеятельность, но на их фоне профессионалы в глазах некоторых выглядят продажными тварями, делающими благое дело за деньги.


Лично я выступаю за профессиональную школу, потому что суть больничной клоунады — в регулярных выходах, в выстраивании долгосрочных отношений с детьми и врачами.


От волонтеров, когда спадает первый энтузиазм, практически невозможно требовать регулярности, а трудовые обязательства худо-бедно дисциплинируют.


Больничная клоунада работает только на долгой дистанции. Разовые клоунские акции ничем не плохи, это просто другой жанр. Представления с участием обычных профессиональных клоунов, показанные в стенах больницы, не являются больничной клоунадой, так же как волонтеры, раз в год надевающие красный нос, чтобы «поделиться теплом сердец», а в другой раз приносящие с собой карандаши и бумагу, или гитару, или настолки, не становятся от этого ни больничными клоунами, ни арт-терапевтами, ни игро-терапевтами. Но если человек втягивается, выходит в одну и ту же больницу не реже раза в неделю, растет творчески и уже не первый год в деле — для меня это профессионал, даже если ему за это не платят.


— Я слышал, что у больничных клоунов есть правило работать в паре.


— Да, такова мировая практика. Есть люди, которые могут работать одни, но это очень трудно. Лучше — вдвоем и не более двух раз в неделю. Это правило появилось не просто так. Как и правило использования клоунского имени, которое не должно совпадать с настоящим.


Имя предохраняет от стресса и выгорания. Там я — Джанка, здесь — Дарья. Нос и клоунское имя — это маска, защита, которая работает. Может показаться мистикой, но это действительно так.


Больничная клоунада — всегда импровизация. У нас нет выступлений, но есть выходы — это важное уточнение. Во время выходов мы ничего не представляем и не показываем, но играем с ситуацией, которая перед нами, взаимодействуем с происходящим из клоунского образа.


Главное, что дает работа в паре — возможность опереться друг на друга. Если импровизация провисает, не пошла игра или ребенок не отзывается, клоуны могут начать играть друг с другом, пустить в ход заготовки, многократно срабатывавшие прежде. Или когда во время выхода происходит что-то травмирующее клоунов, это можно обсудить с партнером, поддержать друг друга. И вот еще момент: если сам клоун делает что-то не так, теряет берега, кто даст ему обратную связь и вернет в адекватность лучше партнера?


Клоунский тандем существует по тем же принципам, что любые отношения. От здоровых отношений хорошо и обоим партнерам, и делу. Если баланс нарушается, появляются затаенные конфликты, сразу падает качество работы. В жизни ведь всё то же: когда общаешься с токсичной парой, это чувствуется, даже если они изо всех сил держат лицо. Такое уж тем более не надо таскать в детские больницы.


Насколько принципиален при формировании пары гендерный вопрос?


— Абсолютно не принципиален.


Пары «мальчик—мальчик» работают прекрасно, пары «мальчик—девочка» тоже. Первые чаще используют бадди-конфликты, вторые — весь спектр гендерных: брат—сестра, муж—жена, папа—дочка, начальник—секретарша. Самая распространенная пара — «девочка—девочка», просто в силу того, что девочек в больничной клоунаде больше.


Пол не важен, главное, чтобы был коннект на уровне энергетики и возможность подыгрывать.