Лечение развлечением

"1-ая линия" - информационно-образовательный портал СПбГУ


Хрупкое телосложение, выразительная улыбка и отчаянный взгляд – признаюсь, я всегда знала, что клоуны в обычной жизни выглядят именно так. Они снимают красный нос и желтые ботинки, но продолжают широко улыбаться и активно жестикулировать. Моя собеседница Дарья Зарина – самый настоящий клоун.

Мы сидим на маленькой кухне небольшой квартирки в одном из спальных районов Петербурга и пьем зеленый чай с ярким ароматом непонятного мне букета приправ из смешных китайских чашечек – что ж, вполне в клоунском духе. И Дарья рассказывает мне о том, как выбрала такой нелегкий жизненный путь. Ведь выступает она не на цирковой арене для зрителей, отдавших несколько сотен за билет и жующих сладкую вату. Дарья – больничный клоун, ее сцена – небольшая палата с белыми стенами и железными кроватями. Ее зрители – тяжело больные, порой неизлечимые, дети.

«Ну что, задавай свои стопицот вопросов», – бойко начинает моя собеседница, улыбаясь не только ртом, но и глазами и даже, кажется ушами. А я теряюсь. Все те вопросы, которые хотела задать, теперь мне кажутся глупыми и неинтересными. Но все же банально прошу Дарью рассказать о том, откуда взялась в ее жизни больничная клоунада.


«Знаешь, я всегда мечтала быть клоуном», – Дарья выпрямляет спину и устремляет взгляд куда-то сквозь меня. Очевидно, она неоднократно рассказывала эту историю, но каждый раз переживает ее заново. Многие мечтают о чем-нибудь, что идет вразрез с продиктованной обществом схемой нормальной жизни – в космос полететь или исследовать джунгли. А Дарья мечтала о клоунстве (клоунаде). Карьера клоуна никак не вписывалась в ее схему: красный диплом ФИНЭКа, работа в золотом партнере Microsoft, небольшой перерыв в карьере, связанный с рождением ребенка.


«Только я тебя умоляю, не пиши: «У нее было все, карьера, офис, бизнес». Вот не надо всего этого», - попросит меня Дарья в конце беседы. «Все стабильно это пишут, в каждом интервью. Но все, что у меня тогда было – четкое осознание того, что я так больше не могу. Я не хочу карьеры, не хочу всего этого, а хочу, чтобы был глобальный смысл. И это была такая депрессия, такое отсутствие смысла жизни вообще, что, читая в очередной раз о том, что у меня было все, я просто демонически ржу. Да, было. Но было в глубоком кризисе».

И вот однажды, когда Дарья летела на самолете в Гренландию работать гидом, она увидела в журнале «Фома» статью о московском проекте «Больничные клоуны» (это был проект «Доктор-Клоун»).


«Это я потом узнала, что проекту уже 20 лет (проекту было от силы года 3, 20 лет насчитывает история больничной клоунады в мире, а точнее — в Америке), а тогда я прочитала об этом и это было, знаешь, аллилуйя в небе над Исландией. Ооо! Уау! Да, это оно! По прилету я наткнулась на них в сети. Но когда это были ребята из журнала, я думала: ну да, как-нибудь найду их. А тут они что-то репостили, кровь искали, и все, я сразу написала Косте Седову (создателю организации «Больничные клоуны» («Доктор-Клоун») в Москве – прим. авт.), мол, вот, хочу к вам учиться».

А Костя предложил Дарье открыть школу больничных клоунов в Питере. Да, школу. Здесь не все так просто – лекции, семинары, сессия.


«Пять лет назад мы брали всех минимально подвижных и живеньких людей. И четыре блока семинаров по пять дней учили базовым вещам, типа фокусов, шариков. Плюс немножко готовили психологически. Люди шли в основном по принципу: «А, давайте попробуем». Идейных типа меня было мало, И немногие остались с того времени. А так все шли с мыслями: «О, давайте тусанем, это классно, принесем нашу позитивную энергию детям». Потом, когда выяснялось, что это большой труд, люди, поработав совсем немножко, так или иначе отваливались.

Сейчас больничные клоуны ставят перед более серьезные задачи. Они уже не просто коридорные аниматоры, которых пустили поиграть с детьми. Они ходят и на уколы, и в предоперационную, и на выход из наркоза. Укрепилось понимание того, что клоун не может выйти три-пять раз и уйти, что он не волонтер, что это все-таки профессия.


«Когда мы с Костей только начали привозить это знание из Европ и говорить: «Ребята, это профессия, давайте за это платить», на нас все такие «Ааа! Как платить? В этой стране на онкологию денег не собрать, о чем вы?», Дарья машет руками и смеется. Теперь уже только ртом, немного отстраненно. И уже совершенно серьезно, но все же с улыбкой, продолжает: «Сейчас укрепляется идея того, что больничная клоунада – это профессия. Что это тяжело, что это выгорание, что нужно работать над собой, работать над реквизитом, над взаимоотношениями с персоналом. И бесплатно это делают некоторые фрики, но их единицы. Эта идея прорастает и я надеюсь, что еще пять лет – и мы дорастем все-таки до общемирового уровня и наша деятельность будет все-таки восприниматься как специальность».

Дарья долго рассказывала о том, как развивалось движение больничной клоунады в Петербурге, высмеивала факты лжи и воровства, откинувшие ее развитие далеко назад. Оказывается, в бочку такой добрейшей и позитивннейшей сферы деятельности тоже порой попадают ложки дегтя.


«В нашей организации власть захвалила довольно невменяемая тетка, которая всех рассорила, всем про всех врала. Она даже смогла меня уволить, хотя как уволить? Выгнать. Как можно уволить волонтера? Ну она меня выгнала, я так как-то посидела в офигении и сделала «Ленздравклоун»»,– смеясь, но не без гордости заявляет Дарья.


Сейчас в Питере две организации «Лнздравклоун»Просто разные больницы. Пересекаемся мы только иногда на каких-то больших праздниках, и друг другу не мешаем. Поле одно, но нам нечего делить совершенно. Во всей этой нехорошей истории с разделением виноват один конкретный человек – Лена Грушина. И нам сейчас не объединиться обратно, потому что столько наговорено друг другу, очень много амбиций. Одни – уже профессионалы, другие – волонтеры. Такой был сильный взрыв, что мы где-то рядом все крутимся, но не сливаемся, должно что-то большое случиться, чтобы мы снова стали одной организацией. Грызня закончена, никто ничто не делит, но и в объединении нет никакого смысла. Мысль об обмене тренингами есть, но конкуренция – это тоже не так плохо на самом деле. Никто не делал это ради конкуренции, что это был действительно катаклизм. Лена отбросила больничную клоунаду назад и это была большая гадость с ее стороны. Бывают такие ситуации. Кирпич на голову.


Но если бы ее сразу обезвредили… А пока почти два года выясняли, что произошло, уже слишком далеко разошлись. Отрезанную руку сразу можно пришить, а позже уже нет. Вот и у нас так, мы обзавелись своим корпоративным стилем, сильно разошлись дороги, хоть и постоянно ведутся какие-то разговоры.

В общем, в Питере есть две организации и в Москве две. А по факту их даже больше – в Томске есть своя организация и в некоторых других регионах.

Конкуренция оказалась неплоха, хоть мы ее и боялись. Мы избегаем ее в рамках одной больницы, мы просто распилили их. Пока конкуренции не было, все сидели на попе ровно. «Давайте сделаем сайт… дааа… было бы неплохо… классно…». А потом так оп-оп-оп, все за всеми – вперед, развиваться.


Это, наверное, моя ошибка, но мне пока интереснее вглубь идти, а не вширь. Я быстро отказалась от имперских амбиций, потому что мне самой интересно быть клоуном. И мне хватает моих десятерых человек для того чтобы был обмен, чтобы мы не тухли друг с другом, чтобы свои больницы крепко держали, чтобы в них всегда были клоуны, чтобы нам могли позвонить и сказать: «Знаете, съездите домой к тому-то, он совсем грустный от нас выписывался». Мне прикольно идти вглубь. Наверное, расширяться тоже нужно, но вот сейчас у меня такое процесс. Хватает людей, не давит конкуренция, и все нормально.


Как подготавливают клоунов? Как это выглядит вообще? Я на самом деле видела запись о проекте уже года два назад, посмотрела, и даже подумала о том, что тоже смогла бы участвовать. А потом испугалась, что нужно учиться и что все это так сложно и так замороченно.


Во-первых, проектов сейчас несколько, они все так или иначе начались с Кости Седова. Там мутная история, как это все пришло к нему. Мы много лет думали, что это какая-то его личная святость, но оказалось как-то все не очень. Да, он узнал о проекте, да, он начал. Но там столько разных вариантов рассказа этой истории различными людьми, что я сама раньше рассказывала ту светлую версию, о которой знала, а потом выяснилось, что там все не так совсем. Но он действительно первый. Украл, не украл; подставил, не подставил – он был первый. Его совершенно бешеная нереальная харизма затмевает все эти моменты. Он был первый и он был танк, он действительно двигает это дело за счет личной харизмы и полного отсутствия сомнений.


А пять лет назад брали всех минимально подвижных и живеньких людей. И четыре блока семинаров по пять дней учили таким базовым вещам, типа фокусов, шариков – какому-то минимально набору вещей. Плюс как-то готовили психологически немножко. Тогда это было ни о чем, никто этого не знал и люди шли такие «а, давайте попробуем». То есть идейных типа меня было мало, И немногие остались с того времени. А так все шли с мыслями : «О, давайте тусанем, это классно, принесем нашу позитивную энергию детям». Потом, когда выяснялось, что это большой труд, люди, поработав совсем немножко, так или иначе отваливались. Кроме самых профдеформированных. А сейчас с развитием этого всего дела, когда люди уже ездят стажироваться за границу и так далее, становится понятно, что надо более серьезно этим всем заниматься. Конечно, вводный блок семинаров есть. Пару раз по пять дней точно надо просто походить, посмотреть, как мы работаем, посмотреть видеоролики в нашими комментариями, фильмы какие-то. Выучить этот базовый набор фокусы-шарики. Этого просто ждут и тебе самому проще, когда перед тобой все делали фокусы и шарики, то, когда ты приходишь и делаешь то же самое. Образуется своего рода связующая ниточка.


Сейчас более серьезные задачи, мне кажется, ставят перед собой клоуны. М уже пять лет готовим и персонал, и пациентов. Уже ходим и на уколы, и в предоперационную, и на выход из наркоза. Мы уже не просто какие-то коридрные аниматоры, которых, так уж и быть, пустили поиграть с детьми. Мы потихоньку проникаем в персонал. Понятно, что у нас нету пока европейского уровня. Потому что в Европа – это много раз в неделю, это постоянные клоуны, без пропусков, это полноценная работа.

У нас все-таки пока это стык с волонтерством, даже у тех, кому платят. Но дорогой идем верной. Поэтому может быть обучение по срокам не сильно изменилось, но понимание того, что клоун не может выйти три-пять раз и уйти, что он не волонтер, что это все-таки профессия – оно начинает укрепляться, проникать в умы.

Когда мы с Костей только начали привозить это знание из Европ и говорить: «Ребята, это профессия, давайте за это платить», на нас все такие «Ааа! Как платить? В этой стране на онкологию денег не собрать, о чем вы?». Это была совершенно крамольная мысль даже среди наших, кому мы сами предлагали платить. Когда начали говорить о том, что пора перестраивать организацию, очень много людей выступало, говорило: «Нет! Я за это принципиально денег брать не буду!». Но сейчас укрепляется идея того, что это профессия. Что это тяжело, что это выгорание, что нужно работать над собой, работать над реквизтом, работать над тем, чтобы это было регулярно, над взаимоотношениями с персоналом. И бесплатно это делают некоторые фрики, но их единицы. Эта идея прорастает и я надеюсь, что еще пять лет – и мы дорастем все-таки до общемирового уровня и наша деятельность будет все-таки восприниматься как специальность. Не будет оплачиваться больницами естественно, но мы сами изменимся, изменится наше отношение. Когда мы станем понимать, на что, за что и как мы работаем, уже будет проще убедить в этом людей.


Сколько вас вообще сейчас?


В нашей организации 10 человек, но это в нашей, мы маленькие, питерские, независимые. А вообще, народу, больше.


То есть вас несколько организаций по Питеру?


В Питере, да, две. И в Москве две. И еще по стране множество филиалов этих двоих и других, независимы